Блог

ОЧЕРК 4. БОИ НА ФРОНТЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Одной из программных целей для комсомола было участие “в творчестве новых форм жизни”¹. Осуществлялась она с помощью силовой атаки на так называемые “пережитки прошлого”. В комсомоле ярко проявились стремления немедленно изменить складывающийся веками образ жизни. Господствовало убеждение, что новое надо строить на полностью очищенном от старого. На мотив “Смело, товарищи, в ногу” комсомольцы пели:

Сзади немало  обломков
Жизни, пугавшей отцов,
Миру мы крикнули громко:
“Свергнем твоих всех богов”².

Неприятие молодежью “пережитков прошлого” – отнюдь не порождение комсомола. Изучение автобиографий юношей и девушек середины 1920-х годов показало: 81,6% юношей и 88,5% девушек заявили о своём стремлении к самостоятельности, в протесте против взрослых признавались 14,4% юношей и 45% девушек³.

Как отмечал ещё в 1926 году М. М. Рубинштейн, юность инстинктивно тянется к будущему, равняется на него, стремится сохранить “незаслонённые перспективы”, в то время как устоявшаяся среда стремится подчинить её своей культуре. Отсюда – антогонизм, борьба “детей” против “отцов” – старших в семье, педагогов в школе⁴. Но именно комсомол усилил социально-культурное бунтарство молодёжи. Комсомол сформировал представление о постыдности самого знания ценностных идеалов прошлого, стимулируя радикализм и перманентное расширение сферы борьбы с “пережитками прошлого”.

Пережитком считали даже то, что комсомолец “по-дореволюционному” стеснялся сказать “стакан воняет”, в данном факте видели презрение ко всему простому и убеждали, что “вещи надобно называть своими именами”, что только дворяне, воспитанные на руках гувернанток, считавшие приличным говорить лишь на французском языке, питавшие ненависть ко всему простому, чисто русскому, могли создать такую мораль⁵.

Но одновременно осуждались и чуть ли не все русские обычаи. “Комсомольская правда” писала: “До сих пор из провинции приходят анекдоты о партийцах, наслаждающихся канарейкой и шипящим самоваром, этими непременными атрибутами мещанского счастья”⁶. Гармошку Д. Бедный рифмовал с “пьяным Тимошкой”⁷. Русские романсы получили название “музыкальной самогонки”⁸.

Методы ликвидации “пережитков” выбирались разнообразные: от репрессивных до наивно-комических. Общегородское собрание Козлова в феврале 1922 года постановило пороть тех, кто использует в своём лексиконе нецензурные выражения⁹. Комсомольцы Кирсанова постановили “прекратить грызение семечек и курение, изжить привычку рабства-сквернословие, ввести обращение на ты”¹⁰.

“Несуразным кривляньем”, приносящим моральное развращение, назывались танцы.  На политзанятиях можно было услышать доклад на тему “Танцы – опиум для народа и наследие проклятого прошлого, подрыв рабоче – крестьянского быта”. А “Комсомольская правда” народную кадриль называла придворным танцем¹¹.

Даже сторонники умеренной линии в борьбе с “пережитками прошлого” отмечали, что рано или поздно с танцами придётся расстаться. Типична резолюция общего собрания комсомольцев г.Кирсанова 20 января 1924 года , где обосновывался запрет танцев для комсомольцев: “Танцы имеют скверные стороны. Они непластичны, в них нет спортизации. Это просто несуразное кривляние. Кроме того, танцы приносят моральное развращение ребятам и девушкам. Взгляд ребят на девушек зачастую таков, что девушка есть человек, удовлетворяющий потребности другого человека. По‑нашему должно быть, что девушка есть наш товарищ по работе, по борьбе за права трудящихся. Предложить девушкам бросить завиваться, пудриться и т.д., а больше товарищеского общения между ребятами и девушками“. На том же собрании было зафиксировано исключение из комсомола за танцы¹².

Только после того, как XIV съезд ВКП(б) в интересах привлечения молодежи в комсомол признал за комсомолом право на “минимум развлечений”¹³, танцы стали допускаться на комсомольские мероприятия. Но многие комсомольские активисты по-прежнему относились к танцам негативно. Главная вина танцев для них была в их дореволюционном происхождении и аполитизме. Ценными комсомольцы признавали те развлечения, которые можно было модернизировать, приспособить для коммунистической пропаганды. Сельские посиделки и вечеринки совмещали с лекциями и читками¹⁴. Даже перед комсомольскими свадьбами ставили политические цели.

Комсомол стремился, чтобы сельская молодежь вкладывала только новое, советское содержание в частушки. Комсомольские поэты специально сочиняли частушки, объявляемые народными, их печатали молодёжные газеты, губернские и уездные комитеты рассылали их тексты в сельские ячейки вместе с циркулярами. 

Частушки, касавшиеся задач переустройства быта, как правило имели характер поучений, напоминаний о необходимости образцового поведения комсомольцев:

Комсомольцу курить
Очень непростительно.
На него будут смотреть
Очень подозрительно.

В своих частушках комсомольцы подчёркивали уважение как к своей организации (“Без тебя нам, комсомол,  лишь  одно  страдание”), так и к партии – наставнице (“Нашей партией великой наше счастье  ковано”).  Особую  гордость  вызывало  участие  в   государственных делах:

Раньше только я и знала,
Что у печки с помелом,
А теперь я в сельсовете
Управляю всем селом.

Молодые крестьяне продолжали петь и неофициозные частушки, подчас очень неугодные властям. В них они допускали нелицеприятные для властей сравнения советской действительности с дореволюционным прошлым (“Хоть бы худенький царёк – пили б с сахаром чаёк”), давали комсомольцам и коммунистам обидные прозвища (“черти”, “дьяволы”, “болтуны”), крайне негативно оценивали их деятельность (“Выходили на дорогу – спекулянтов грабили”; “Через вас… люди стали страшные”; “У тебя, у комсомольца, изба развалённая”; “Стонет русский весь народ”). Чувствовалось неприятие и осуждение насаждаемых комсомольцами обычаев:

Ах, какие пошли нравы –
В церкви не венчаться,
За столом одним пером
Только расписаться.

Впрочем,   это – исключения  из  правила.  Народные  частушки, игры, обычаи были в большинстве своём неполитизированными. Комсомольцы же в своём творчестве практически игнорировали общечеловеческие ценности. Их место занимали новые понятия:  любовь к партии, вера  в коммунизм, классовая ненависть и т.п. Невозможно в юношеском возрасте игнорировать тему любви. Но и тут чувствовалась идеологизация:

Наше поле с вашим рядом,
Ваше каменистее,
Ваши девки – коммунистки,
Наши коммунистее.
Мамаша родная,
Купи мне кумачу.
С комсомольцами гулять буду,
С богачём не хочу.
За то Мишу полюбила,
Что он умный паренёк,
Книжки Ленина читает,
Ходит в красный уголок¹⁵.

В 1922-1923 годах Тамбовский губком РКСМ пропагандировал игру под названием “Ленин”. Все играющие становились вкруг, брали друг друга за руки, один ходил по кругу. Все вместе пели:

Ходит он, ходит с целью одной,
Ищет по стране по родной
Врагов власти трудовой,
Врагов власти трудовой.

Поочерёдно ведущий выхватывал из круга “толстого буржуя-туполобого обалдуя”, “длинногривого попа – кровососного клопа”, “деревенского кулака – мирового паука” и т.д. Пропев про каждого ругательный куплет, играющие назначали нового “вождя”– ведущего¹⁶.

Не менее показательна ”Комсомольская песня”, припев которой гласил:

Смело к труду пойдём,
Творить советы,
И здорово побьём,
Кто не за это.
Был там и призыв наращивать усилия:
В военное время
Как львы, мы дрались,
Теперь же, при нэпе,
Крепче держись.
Была и радость свершившихся побед:
Вперёд, комсомольцы,
На штурм капитала.
Врагов у нас многих
Теперь уж не стало¹⁷.

Принципы общечеловеческой морали придавались поруганию, а классовая мораль часто понималась как бесконечное жертвоприношение молоху революции. На Тамбовской губернской конференции РКСМ в 1924 году на призыв представительницы губсобеса Яковлевой пожертвовать жизнью в борьбе за революцию, “как наши мужья”, комсомольцы ответили бурей аплодисментов¹⁸. Продолжали звучать песни гражданской войны:

Спешите стройными рядами

В последний и кровавый бой.
Погибнем с нашими отцами,
Иль завоюем мир иной¹⁹.

Коммунисты и комсомольцы, сформировавшие мировоззрение в период военного коммунизма, как бы по эстафете передавали свой взгляд на жизнь: “Только после полной победы над всеми оставшимися гадами мы можем спокойно начать наше мирное строительство”.

Многие комсомольцы жили с тоской по временам гражданской войны и потому, что там было просто и понятно: приказ – исполнение. “Теперь больше чем когда-либо нам нужны администраторы, беззаветные бойцы за новую жизнь”, – говорил на первом съезде РКСМ делегат из Тамбовской губернии Матвей Арш²⁰. Среди деревенских коммунистов и комсомольцев можно было услышать такие восклицания: “Эх, кабы на один денёк дали бы нам 18-й год. Мы бы показали им нэп”²¹.

Находясь с детских лет фактически на военном положении, живя приказами, комсомольцы, не имея достаточного жизненного опыта и образования, были по существу лишены возможности развивать самостоятельность мышления. В результате авторитарного образа жизни человек не обретает многого, чему мог бы научиться: в профессии, быту, общении. Нехватка культуры – это  дефицит  умений. Вот и приходится компенсировать его избытком самолюбия, самомнения, чванства, поисками “объективных причин” и всевозможных врагов.

Сознательно использовали механизм “образа врага” партийные “верхи”. Этим закрывались истинные причины трудностей реальной жизни. Даже Н. И. Бухарин, весьма нестандартно мыслящий человек, в докладе на VIII съезде ВЛКСМ в мае 1928 года, говоря в большинстве случаев об инакомыслии, 31 раз использовал слово “враг”²².

Считалось, что комсомолец сам может разглядеть “пережиток прошлого” и обязан тут же его устранить. В Кирсановском клубе имени Томского комсомольские активисты во время клубных мероприятий брили и стригли участников вопреки их воле, что сами себе разрешили постановлением уездной комсомольской конференции²³. Тамбовский губком комсомола, считая капитализм и частичное возвращение к нему в годы нэпа виновными в распространении проституции, организовал Союз проституток, внутри которого вёл воспитательную работу путём усиления агитации и предоставления вне очереди работы. Распространение проституции это, конечно, не уменьшило. Впрочем, в 1923 году, когда предпринимались данные меры, главное тамбовские комсомольцы всё же видели в создании отрицательного взгляда на проституцию как на народное зло²⁴. В августе 1928 года на Тамбовской окружной комсомольской конференции предлагались только радикальные меры. Там вроде бы и назывались объективные причины роста проституции (рост безработицы, разорение крестьянства, низкие заработки на производстве), но бороться с проституцией решили лишь административными методами по изгнанию проституток из города²⁵. Таким образом, даже в борьбе с тем, что признавалось злом отнюдь не только коммунистической моралью, комсомольцам вредил максимализм.

Вмешательство комсомола распространялось на чисто личные проблемы. Комсомольские организации брали на себя право называть ребёнка, родившегося в комсомольской семье. Перед комсомольцами ставились задачи перевоспитания членов своей семьи. Что касается формирования новой семьи, то её коммунистические идеологи предписывали строить из “сознательного материала”. Так, Е.М. Ярославский ставил перед комсомольцами, вступающими в брак, задачу “убедить любимого человека, любимую женщину, девушку строить семью без попа”. Тут же он сам задавал вопрос и отвечал на него: “Ну а если не выходит, что же делать? Лучше не жениться на этой девушке, на этой женщине. Если бы все коммунисты и комсомольцы проявили в этом твёрдость, то это дело было бы гораздо легче”²⁶.

На собраниях решались вопросы о разрешении членам союза вступить в брак. В основу семьи предписывалось закладывать “идеологическую любовь”. Некоторыми комсомольцами именно из трудностей в обеспечении комсомольцев невестами выводилась проблема “одевичивания” комсомола (борьба за рост доли девушек в союзе²⁷). Зачастую комсомольцы рассуждали: “Если комсомолец не нашёл себе невесты в своей ячейке или в деревне, то он должен обязательно просить уком, который ему и пришлёт жену”²⁸. Доходило до того, что женившихся на беспартийных исключали из комсомола²⁹. А.А.Сольц на одной из встреч с молодыми коммунистами говорил: “Сближение с членом враждебного нам лагеря, когда мы являемся господствующим классом, – это должно встречать такое общественное осуждение, что человек должен 30 раз подумать, прежде чем решиться взять жену из чужого класса”³⁰.

В комсомольской прессе можно было увидеть лозунги типа “Динамит под старый быт!”, “За коллективизацию быта!” и т.п. Однако о том, какими должны быть новый быт, новая семья комсомольцы чёткого представления не имели. Направление их новаторства определялось культурным уровнем местных партийных и комсомольских лидеров.

Одни считали, что должно отмереть само понятие “женская верность”, объявляли мещанством сдержанность в половых отношениях³¹, пропагандировали теорию безлюбовности (любовь для них только “физиологический процесс, вызванный необходимостью удовлетворить чувство половой потребности”³²), призывали заменить брак, как закабаление женщины, союзом двух³³, а иногда даже использовали власть выборных комсомольских органов для организации пьяных оргий³⁴.

Скорее всего, всё-таки не только для революционной пропаганды использовались комсомольцами старые формы общения крестьянской молодёжи – “посиделки”. О них, в частности, писали селькоры: “Девочки собираются группами в шесть или семь человек и откупают избу для посиделок и работают там по вечерам – в будни прядут, а в праздник гадают без работы. С ними ребята до двенадцати часов ночи и более, бывает и до рассвета. Приходят ребята пьяные, хулиганят, ругаются скверными словами, а девушки сидят и слушают скверные слова, которые еще не допускалось бы слушать малолетним девочкам, и кто имеет с кем знакомство, остаётся ночевать, и спят, как с жёнами, парами³⁵”.

В 1922 – 1923 годах на страницах “Молодой гвардии” были опубликованы “письма” А. М. Коллонтай молодёжи по половому вопросу, где на первый план ставилась “общественно-связующая” функция любви, сексуальность индивида ставилась в зависимость от интересов коллектива.

В сборнике “Быт и молодёжь”, вышедшем в 1923 году, любовь была отнесена к чисто буржуазным предрассудкам. С подачи всё той же А. М. Коллонтай получила распространение теория “стакана воды”, разъяснявшая, что для нового человека вступить в половой контакт всё равно, что выпить стакан воды. Договорились до того, что ”стыдливость в отношениях между полами – это следствие искажения всего нормального и здорового, и с ней надо вести непримиримую борьбу: прежде всего освободить людей от одежды. Сначала приучить их ходить в трусах, а потом и вообще без всего”³⁶.

Восторг в комсомольской среде вызвало резкое облегчение процедуры разводов (достаточно было заявления одного из супругов). Комсомольский поэт А. Безыменский откликнулся на закон прославлением наркома юстиции РСФСР Д.И.Курского:

Послав ко всем чертям высокое искусство,
Сегодня я кричу простую мысль мою:
За Курского! За Кодекс Наркомюста!
За новую семью!³⁷.

Одновременно другие группы комсомольцев разворачивали борьбу с “половой распущенностью”, объявляя её контрреволюцией в быту. Раздавались призывы вместо секса заниматься спортом, обливаться холодной водой. Белгородский комсомолец Найдёнов призывал разъяснять ”опасность поцелуев в губы, как рассадника болезней”³⁸. Создавались даже специальные организации, ставившие целью борьбу с “жеребячьей идеологией”³⁹. Разработчик” двенадцати половых заповедей революционного пролетариата” А.Б.Залкинд провозглашал: “Чисто физическое половое влечение недопустимо с революционно-пролетарской точки зрения… Половое влечение к классово-враждебному, морально-противному, бесчестному объекту является таким же половым извращением, как и половое влечение человека к крокодилу или орангутангу…Большая частота актов, не умеряемая моральными мотивами, истощила бы и ту мозговую энергию, которая должна бы идти на общественное, научное и прочее творчество. ”Подобному половому поведению, конечно, не по пути с революционной целесообразностью…Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешиваться в половую жизнь своих  сочленов. Половое должно во всём подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всём его обслуживая”⁴⁰.

Привыкнув к постоянному противопоставлению пролетарской и буржуазной морали, комсомольцы тем не менее нормы своего поведения нередко определяли с оглядкой на мнение классового противника. ”Коммунист не должен иметь по несколько жён, это повлечёт за собой плохой отзыв со стороны буржуазии”, – было сказано в докладе “Быт и молодёжь” на комсомольском собрании на Тамбовском спиртоводочном  заводе⁴¹.

В 1926 году средства массовой информации развернули пропагандистскую кампанию вокруг “дела Коренькова”. Этот студент-геолог постоянно избивал свою жену и в конце концов довёл её до самоубийства. Особый акцент делался на “политическое лицо” Коренькова – молодого члена партии. Указывалось, что комсомольской организации следовало вмешаться в частную жизнь Коренькова, тогда трагедии удалось бы избежать. Появился даже специальный термин “кореньковщина”. С его помощью идеологически обосновывались опасность и непредсказуемость выпущенной из-под коммунистического контроля “частной жизни”.

Под воспитанием комсомолок понимался отказ от косметики, модных причёсок. Кирсановская общегородская комсомольская газета публиковала стихи местного поэта А. Ряшина:

А тех, кто штукатурится,
Выводить на улицу,
И, несмотря на публичность,
Отмывать их личность⁴².

В одном из циркуляров Тамбовского губкома указывалось, что “нельзя приучать еще коммунистически невоспитанную девушку к всеобщему вниманию из-за физиономии, что развивает чрезмерную самомнительность”⁴³. Предлагаемые в циркуляре меры не способствовали воспитанию хорошего вкуса и привычек. Скверными, интеллигентскими, мещанскими, вредными, буржуазными, нэпмановскими и т. п. привычками называли комсомольцы стремления  молодёжи выглядеть красиво.

Молодёжь была дезориентирована заявлениями и оценками партийных и комсомольских лидеров и пропагандистов, которые одновременно осуждали и традиционный “буржуазный” брак, и “буржуазную” половую распущенность, никак не могли уловить, что соответствует пролетарской скромности.

Чрезмерная идеологизация жизни комсомольцев, вплоть до идеологизации интимной сферы, вела к обратным результатам. В ответ на зарегламентированность и аскетизм своего бытия советская молодёжь 1920-х годов всё больше демонстрировала уход от альтруизма к эгоизму. В разговорной тематике молодёжи личные темы общения, составлявшие до революции 45%, в 1926 году возросли до 84%. При этом если накануне революции более половины опрошенных ответили о наличии цели в жизни, то к концу 1920-х годов такую имели только 38% молодых людей. Некоторые из них именовали себя “ерундистами”, и их жизненным кредо было: “всё в жизни ерунда, ерундизм – вот смысл жизни”, другие призывали: ”Да здравствует Эрос и комсомол ­– носитель эротической жизнерадост-ности!”⁴⁴.

Намерения упростить, “пролетаризировать” комсомольский быт оборачивались тем, что девушки, вступив в комсомол, начинали курить, хулиганить⁴⁵. Целые комсомольские ячейки занимались пьянством и развратом⁴⁶. С 1924 по 1926 год хулиганские проявления со стороны молодых людей возросли почти втрое. Из всех задержанных за хулиганство более 13% составляли коммунисты и комсомольцы⁴⁷.

Даже защиту экономических интересов молодёжи иногда комсомольцы осуществляли путём хулиганских выходок. В 1925 году, например, комсомольцы Мучкапской волости, узнав, что хозяин маслобойки не застраховал молодого рабочего, просто-напросто избили ”обидчика пролетариата”⁴⁸. “Разозлить обывателя”, – этим комсомольцы даже гордились. Однако злость крестьян выливалась иногда не просто в острые конфликты с комсомольцами, а в трагические события. В 1926 году в селе Макаровка Тамбовской губернии крестьянами был убит комсомолец за воровство. “Из уголовных преступлений, совершаемых комсомольцами, наибольшее количество падает на мелкие кражи, что в деревне приводит к болезненным конфликтам между населением и членами союза”, – говорилось в сводке-обзоре ЦК ВЛКСМ, где сообщалось об убийстве комсомольца⁴⁹. С воровством в комсомоле боролись. Однако в воровстве, хулиганстве и т.п. предпочитали видеть опять же “пережитки прошлого”: это, мол, наследственное от проклятого царского режима⁵⁰. “Пережитком прошлого” считали в комсомоле и пьянство. В отличие от некоторых других “пережитков” от него не только не удавалось избавиться административными мерами, но периодически приходилось констатировать рост пьянства.

Продажу алкогольных напитков в России запретили еще в первую мировую войну. В декабре 1919 года декретом СНК “О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ” их производство было национализировано, прибыль от продажи поступала государству. Предусматривались и меры борьбы с пьянством, но реально они почти не осуществлялись. Систематическая антиалкогольная пропаганда сама рассматривалась как пережиток буржуазного общества, что в немалой степени было связано с известной идеализацией рабочего класса и его коммунистического  авангарда. Но в условиях  нэпа, когда на первый план вышли проблемы мирной жизни, обыденности, пьянство привлекло к себе пристальное внимание некоторых комсомольских лидеров, которые сами вели трезвый образ жизни и соответственно считали его неотрывным от идеала “нового человека”.

Между тем, другие комсомольцы вместе со старшими товарищами охотно отмечали революционные праздники коллективными попойками. На “праздничных столах, между бутылками и закусками стояли портреты Маркса, Энгельса, Ленина, а участники застолий с энтузиазмом славили их в тостах”⁵¹. Многие рядовые комсомольцы недоумевали, почему им “нельзя расслабиться после дневного вклада в построение коммунизма”.

На Тамбовской губернской конференции в 1924 году говорилось, что пьянство в комсомоле приобретает всё более значительные размеры⁵². В  Мучкапской  волости Борисоглебского  уезда ”комсомол охвачен пьянством на 90%, существует буйство, хулиганство, недисциплинированность”, – отмечал инструктор ЦК РКП(б), обследовавший организацию⁵³. Много случаев пьянства отмечалось и в передовой Оржевской ячейке Кирсановского уезда⁵⁴. Большинством осуждалась лишь выпивка с “чуждым элементом”. Это расценивалось в лучшем случае как кумовство, а в худшем как нарушение политической бдительности, путь к предательству (“в пьяном виде легче разгласить секретные сведения”). Комсомольцы значительно быстрее, чем вред алкоголя вообще, усвоили истину, что пить со своими куда безопаснее, чем с чужими. Поэтому на вопрос “С кем пил?” парнишка обычно уверенно отвечал: “В ячейке”. Не смотря на разноголосицу в оценке пьянства, к середине 1920-х годов сложилась точка зрения большинства: мы осуждаем не за то, что пьёт, а за то, что не умеет пить.

Доходило до курьёзных случаев выработки своеобразных кодексов “правильного выпивания”. Впрочем, конечно, более правильна позиция утверждавших, что нет разницы, чем и где напился комсомолец.

Проблема пьянства обострилась в середине 1920-х годов. Декретом Совнаркома СССР от 28 августа 1925 года продажа водки была разрешена официально. По имени тогдашнего Председателя СНК А. И. Рыкова в народе её прозвали “рыковкой”. Во многих письмах в ЦК партии 1 октября 1925 года (начало продажи водки) называлось позорной датой в истории страны. “Зелёный змий окрасился в красный цвет”, “Вы открыли Всероссийский красный кабак”, – столь нелестно характеризовалась легализация продажи водки⁵⁵. Причём действительность этим оценкам вполне соответствовала. Если в 1925 году каждая семья в среднем покупала полбутылки водки в месяц, спустя три года месячное потребление составляло четыре бутылки, то есть увеличилось в 6 раз. За 1927-1928 годы население Центрального Черноземья израсходовало на водку около 70 миллионов рублей, на самогон – около 90 миллионов рублей. С 1926 по 1928 год сумма затрат населения региона на алкоголь составляла 200-250 миллионов рублей. Это три годовых бюджета и восемь годовых расходов на народное образование, или в 4-5 раз больше того, что дало правительство за эти годы на восстановление региона⁵⁶.

На пленуме ЦК ВЛКСМ в ноябре 1926 года А. Мильчаков  заявил, что во всех рабочих и нерабочих центрах страшно растёт пьянство и хулиганство⁵⁷. И хотя Н. Чаплин попытался его опровергнуть, получилось признание в пьянстве самого руководства комсомола. Вот дословный отрывок из стенограммы: “Товарищ Мильчаков, даже если вы приведёте факты о том, что 70% молодёжи рабочей пьёт, то я не скажу, что это разложение, ибо я утверждаю, что из состава пленума ЦК 90% выпивающих (смех, аплодисменты). Но есть ли это свидетельство о том, что пленум ЦК подвергнут разложению? Нет. (Голос: Частично есть)”⁵⁸.

Комсомольским активистам приходилось в это время изворачиваться, отвечая на вопросы рядовых комсомольцев, непонимающих, почему государство само спаивает граждан. Так, на XIII-й Тамбовской губернской комсомольской конференции докладчик В. Кокорев отвечал на соответствующую записку: “Несмотря на то, что в советских кооперативных магазинах торгуют русской горькой, мы придерживаемся такой точки зрения, что партия против того, чтобы трудящиеся массы пили, и открытие торговли вином вовсе не означает, что мы этим рекомендуем рабочим и крестьянам пить горькую. Вся политика партии должна быть построена так, чтобы везде разъяснять, чтобы рабочие и крестьяне не пили. Что же тогда значит, что разрешили торговать? Ответ приходится искать во внутреннем положении республики и в бедствиях, постигших её (неурожай). Мы имеем нэпманов, фронтовиков, которые могут пить горькую. Кроме того, вы знаете, как широко распространился самогон. Лучше уж государственная горькая. Это есть, между прочим, мероприятие для борьбы с самогоном. Это не есть принципиальная позиция партии, а лишь временная вынужденная необходимость”⁵⁹.

Однако в реальности о временном характере указанной меры вскоре забыли, так как легализация водочной торговли позволила решить некоторые бюджетные проблемы. По утверждению И.В.Сталина такая торговля была необходима как средство извлечения оборотных средств “для  развития нашей  индустрии своими собственными силами”⁶⁰. Доля от продажи спиртных напитков в госбюджете выросла с 2% в 1923-1924 финансовом году до 12% в 1927-1928 году⁶¹.

Одновременно с наращиванием производства государственной вино-водочной продукции нарастали и усилия комсомола по антиалкогольной пропаганде.

23 августа 1928 года секретариат ЦК ВЛКСМ утвердил текст письма ЦК ВЛКСМ “О борьбе с пьянством”. Вынужденно констатировалось, что пьянство стало явлением массовым, на ряде обследованных  фабрик  рабочие и  молодёжь 16-17% заработка тратят на алкоголь. Кроме призывов к “суровой пролетарской критике” планировалось организовывать ячейки антиалкогольного общества, показательные общественные суды. Среди нетрадиционных форм работы следует отметить популяризацию детских демонстраций, приуроченных ко дню получки, обход квартир рабочих под лозунгом “Мы против пьяных отцов”. Особо подчёркивалось: “Ячейки должны вмешиваться в личную жизнь комсомольцев, если их действия и поступки не соответствуют линии ВЛКСМ и дискредитируют их перед беспартийными”⁶².

Борьба за трезвость стала одним из направлений Всеросийского комсомольского культпохода в конце 1928 – начале 1929 гг.

В Мучкапской комсомольской организации было организовано общество трезвости из 15 человек. Комсомольцы добились закрытия продажи спиртного в столовой потребительского общества. В Кирсановском районе закрыли две пивных. В Бондарском районе обнаружили 16 точек негосударственной торговли спиртным, по заявлениям комсомольцев они были ликвидированы. В ячейке железнодорожной станции Тамбов был проведён показательный суд над выпивающими комсомольцами⁶³. Повсеместно создавались специальные группы по борьбе с пьянством и хулиганством, агитировавшие за закрытие винных лавок и шинков, за увеличение числа рабочих столовых. Проводились беседы и лекции о вреде пьянства. Так, в Тамбове комсомольцы провели 30 таких бесед, на которых присутствовало 1200 слушателей⁶⁴.

Отмечая подобные шаги комсомольцев, мы должны заметить, что хотя они и работали на положительный имидж комсомола, нельзя не согласиться с петербургским знатоком проблем теневых сторон жизни 1920-1930 годов доктором исторических наук Н. Б. Лебиной, которая писала: “Лечебно — профилактические мероприятия в молодёжной среде свелись к политсудам и участию в закрытии питейных заведений комсомольскими отрядами “лёгкой кавалерии”⁶⁵. В комсомоле наметилась тенденция воспринимать любое девиантное поведение как вражеское, требующее запрета, ликвидации даже не самих явлений, а их носителей, не могущих избавиться от “пережитков прошлого”. В общественной жизни это вело к забвению интересов личности.

Коллективизация сельского хозяйства вдохнула новые силы и в сторонников коллективизации быта. Совещание комсомольского актива Тамбовского округа в феврале 1929 года отмечало в своей резолюции, что воспитание детей в высших формах колхозов должно происходить целиком за счёт колхоза и “новорожденные дети должны являться собственностью колхоза, а не родителей”⁶⁶.

В 1929 году комсомольцами Центрально-Чернозёмной области были разработаны планы организации бытовых коммун, коллективных комнат, построения “жилкомбината социалистического типа”⁶⁷. Подобные проекты являлись, хоть и не главным, но одним из существенных факторов роста антикоммунистических настроений крестьянства. Комсомольцы были вынуждены более реалистично оценивать свою роль в переустройстве российского быта.

15 июля 1930 года секретариат ЦК ВЛКСМ принял постановление “О задачах КСМ по перестройке быта”. ЦК ВЛКСМ предупреждал все комсомольские организации “о необходимости в корне пресекать все попытки навязывания механического или административного насаждения новых форм и методов быта, а также головокружительного стремления немедленного 100% обобществления быта, воспитания детей с отделением их от родителей и т.п. левых фраз”. Теории, стремящиеся “одним прыжком перескочить через преграды на пути к социалистическому переустройству быта”, назывались мелкобуржуазными. Но как и в борьбе с другими известными “головокружениями” комсомольские лидеры лукавили: они хотели бы форсированного переустройства быта, но без ответственности перед массами за “издержки” процесса. Неслучайно в этом же постановлении подчёркивалось: “…Старые традиции, отгороженность “личной” жизни от общественной отрывают значительные группы трудящейся молодёжи от нашего влияния, от участия в совстроительстве. Движение по перестройке быта связано с ростом соцсоревнования, ударным строительством, оно будет победоносно только с быстрейшей индустриализацией”⁶⁸.

Отрицание старых обычаев проходило отнюдь не только с насаждением новых, коммунистических. Бунтарство молодёжи проявлялось сразу по двум линиям: и против старого, отцовского, и против нового, официального.

Примечателен случай в селе Гусевка. В 1928 году местные комсомольцы вместо “комсомольской пасхи” или богослужения играли всю ночь в школе в карты. Узнаём мы об этом из письма в редакцию газеты “Тамбовский крестьянин” от комсомольца, который играл и сам, но счёл долгом сообщить об этом (под псевдонимом “Подсмотревший”). “Заметка, хотя и является для меня самокритикой, но послужит исправлению актива” – заметил он в письме в редакцию⁶⁹.

Комсомольцы, как и молодёжь других поколений, даже на бытовом уровне демонстрировали своё новаторство, бунтарство. Но вместе с тем осознавали, что выступать против отцовских обычаев – это значит демонстрировать оригинальность, заслужив при этом одобрение властей. Выступление же против быстро надоедавшей “официальщины” даже в глазах обывателей редко прибавляло авторитета, а власть неминуемо заменяла милость гневом. Гусевский селькор, желая остаться авторитетным как среди товарищей, так исреди властных покровителей, оказался готовым написать донос и на себя, лишь бы пасхальная провинность не приобрела антиком- мунистической окраски. 

Напоминает данное письмо и о том, что отлынивая от антирелигиозных мероприятий, комсомольцы конца 1920-х годов, как правило, отнюдь не демонстрировали свою религиозность. В фонде редакции газеты “Тамбовский крестьянин” сохранилось множество неопубликованных частушек, стихотворений, заметок комсомольцев на религиозные темы. “Верхом” свободомыслия является анонимное утверждение: “Веровать в Бога запрещать нельзя – у каждого есть своя стезя, но не должен служитель божий ходить с пьяной рожей”⁷⁰. Как видите, даже в данном случае выступление в защиту свободы совести соседствует с критикой нравственного облика священнослужителей. В сознании комсомольцев вера – это один из “пережитков прошлого”. “Несознательность и темноту” они ассоциировали с “суеверием и Богом”⁷¹, удивлялись нерациональности православных праздников и постов⁷².

Многие здравомыслящие комсомольцы и коммунисты и пытались использовать для социалистического преобразования российской повседневности именно явные изъяны ранее сложившегося образа жизни, придать цивилизованный характер деятельности комсомола, бороться с “пережитками прошлого” путём пропаганды, показа реальных преимуществ социалистической действительности. Однако данные попытки, как правило, не имели успеха, по крайней мере, не являлись основными формами и методами массовой работы комсомола.

В комсомоле резко активизировался интерес к тем качествам человека, которые нужны для решения задач коренного переустройства жизни. В ущерб эффективному осмысленному труду была сформирована психология “осаждённой крепости”, готовность к перманентной борьбе с врагами нового общества.

Пытаясь “осчастливить” собственный народ, комсомольцы не учитывали, хотят ли те, кого стремятся осчастливить, этого “счастья”. Обоготворение будущего неизбежно вело к низвержению настоящего. Вера в свою непререкаемую правоту была присуща комсомольцам во всех их начинаниях, даже на уровне быта, внешне мало связанного с политикой. Ломались не только традиции, но и судьбы как беспартийных, так и самих комсомольцев. Личные проблемы объявлялись неважными.

Определённое нравственное преимущество, связанное с изъянами образа жизни “отцов” отрицалось самой коммунистической молодёжью, списывающей негативно — девиантное поведение в рядах комсомола тоже на “пережитки прошлого”. Это в то время, когда одной из причин роста пьянства и хулиганства было как раз отчуждение от традиционных нравственных норм российского общества. Для большинства населения и те действия, что в комсомоле считались хорошими, были неприемлимы, не соответствовали их ценностным ориентациям. Выдающийся российский философ С.Л. Франк, один из тех, кого выслали из России в 1922 году, писал о революционных мечтателях: “Чем пламеннее их вера в определённый идеал, чем более незыблем авторитет этого идеала, тем более слепо и жестоко они калечат и разрушают жизнь. Ибо ненависть к злу превращается в ненависть ко всей живой жизни, которую не удаётся втиснуть в рамки “идеала ”⁷³.

В отличие от комсомольцев крестьянство оставалось преимущественно “незапропагандированным”. Признавая свою необразованность, в том числе и политическую, крестьянство было убеждено в моральном превосходстве своего традиционного уклада. Но при этом консерватизм деревни в духовной сфере сочетался с её политическим конформизмом. Как писал в 1924 году корреспондент “Бедноты” крестьянин М.Г. Фомин, “Крестьяне не отрицали, даже верили, что их дети, а вернее внуки станут коммунистами. Так во всём. Все области, все уголки своего современного быта наш крестьянин старается пока сохранить для себя. Коммунистам будущее, но не настоящее”⁷⁴.

Понятно стремление комсомольцев преобразовать сельский быт. Как писал один из тамбовских комсомольцев, “если мы не разбудим деревню, нам не видеть её коммунистической”⁷⁵. Однако в 1920-е годы в бытовой сфере комсомольцы ещё очень мало созидали, а больше разрушали. Поэтому, “проснувшись”, крестьянство отбрасывало конформизм и проявляло откровенную неприязнь к молодым преобразователям, их образу жизни, а следовательно и всё больше сомневалось в оправданности преобразований даже в будущем.

Наиболее раздражали крестьянство и многих горожан старших поколений попытки комсомольцев по-новому регламентировать семейно-брачные отношения. Семья, как правило, является одним из определяющих субъектов политической социализации личности (часто главным). Усилия официальных структур терпят неудачу, если их ценности не совпадают или активно игнорируются семейными приоритетами. Семья формирует нравственный и психологический облик личности, который впоследствии во многом определяет направленность его политических мнений и взглядов. Именно отсюда исходит упорное стремление коммунистических организаций контролировать сферу семейных отношений, пропагандировать коллективные формы общежития и идейно — казарменные сообщества для воспитания подрастающего поколения. Отсюда исходит и общее у сторонников “теории безлюбовности” и “борцов с половой  распущен-ностью” – их беспардонное вмешательство в личную жизнь юношей и девушек, стремление полностью подчинить личное общественному, регламентировать все, без исключения, сферы жизни комсомольцев, изменить уже существующие традиции. Одновременное существование в комсомоле двух идеалов поведения в интимной сфере приводило к тому, что если комсомолка “вела себя скромно, то говорили, что она пропитана буржуазными предрассудками и что у неё индивидуалистическое настроение, если начинала свободно вести себя, то её приравнивали к проститутке”⁷⁶.

Хотя комсомол постепенно отказывался от аскетизма, идеал жертвенности постоянно давал себя знать как в пропаганде, так и этических нормах коммунистической молодёжи. Оставались требования предельной скромности в личной жизни, самоограничения. В любом обществе есть свои ограничения, но предъявление юношам и девушкам чрезмерных, невыполнимых требований самоограничения (вплоть до физиологических потребностей) предопределило идеологическую фальшь. К тому же комсомольская действительность демонстрировала, что зачастую требуя аскетизма от других, комсомольские и партийные функционеры сами пренебрегали требованиями партийных этических норм. Лицемерие и обман в свою очередь порождали пессимизм, неверие в справедливость. Невозможность в свою очередь публично продемонстрировать их в комсомоле (вера в светлое будущее являлась непременным условием членства в союзе) вела к формированию своеобразной “раздвоенности” политического поведения молодёжи, политического конформизма в самых циничных его формах.

____________________________________________